Предлагаем вниманию читателей перевод эссе Терри Рила, в котором он описывает полноценный клинический случай с динамикой отношений и размышляет над сложными вопросами семейной терапии: этикой, ценностями, нейтральностью, сопротивлением. Текст впервые публиковался в журнале Psychotherapy Networker и ориентирован как на коллег-психотерапевтов, так и на широкий круг читателей. На сайте Терри Рила также доступно краткое руководство по проверке отношений, написанное специально для клиентов: уровни проблем, критерии расставания, красные флаги, механизм репарации (восстановление после конфликта), навыки отношений и практические шаги (например, 3-месячный контракт). С ним можно познакомиться на английском языке по ссылке.
Перевод: Сергей Гуленкин специально для журнала «Эрос и Космос».
Иллюстрации: Алексей Куликов / GPT–Image.
***
Грести в никуда
Как и большинство терапевтов, я обожаю, когда пары начинают всё заново. Наблюдать, как партнёр впервые берёт на себя ответственность, становится уязвимым, как никогда прежде, или проявляет эмпатию там, где её раньше не было, — такие моменты делают мой день. Но что насчёт пар, у которых новые начинания закончились? Если начала приносят мне радость, всегда ли окончания вызывают печаль? Не обязательно.
Моё отношение к расставанию пар зависит от ситуации и от самой пары. Некоторые окончания разбивали мне сердце, заставляли меня пристально пересматривать свою методику и задаваться вопросом, что я мог бы сделать иначе. Но когда я верил, что паре, терапии и даже детям пойдёт на пользу, если партнёры отпустят друг друга, я вздыхал с облегчением.
Иными словами, я не вижу свою работу как сшивание каждой пары любой ценой. Иногда, на самом деле, моя задача оказывается не в предотвращении распада семьи, а в содействии ему.
Чаще всего оба партнёра не выдёргивают вилку из розетки одновременно: один хочет уйти, а другой, в той или иной степени, опустошён. Тогда возникают вопросы:
На чём стоим мы, терапевты?
Когда и как мы понимаем, что пора помочь паре распасться, а не бросать все свои силы на последнюю попытку?
Как нам, терапевтам, самим отпустить?
Разумеется, терапевтически правильная позиция заключается в том, что наша позиция не должна иметь значения. Это не наше решение, и было бы самонадеянно с нашей стороны вторгаться в вопрос, который по праву принадлежит паре. Однако, хотя эта позиция, возможно, и прекрасна в принципе, в реальной жизни она обычно не работает так чисто.
Часто один партнёр просит — иногда отчаянно — нашей помощи, чтобы вернуть своего супруга, в то время как другой балансирует на грани между тем, остаться или уйти, прося у нас своего рода разрешения или, наоборот, желая, чтобы мы предложили веские причины остаться.
В таких ситуациях можно попрощаться с идеей терапевтической нейтральности. Если она когда-либо и существовала, то уж точно не здесь. Вопросы, которые мы выбираем задавать, цели терапии, которые мы определяем, количество внимания, которое мы уделяем одной проблеме в ущерб другой, наш тон, даже наши выражения лица — всё это ясно передаёт клиентам наши истинные убеждения.
Как бы мы ни стремились к нейтральности, большинство наших клиентов знают, где мы стоим. Они это чувствуют. Те изысканные зеркальные нейроны, о которых мы так много говорим, позволяют не только нам читать наших клиентов, но и им читать нас. Так по каким критериям мы решаем, когда пора продвигать отношения вперёд, а когда — выдёргивать вилку?
Некоторые ситуации кажутся очевидными. Большинство из нас согласится, например, что отношения несостоятельны, если у одного из партнёров серьёзная зависимость от наркотиков, алкоголя или секса, которую он отказывается должным образом лечить, или если есть серьёзное психическое расстройство, с которым партнёр ничего не делает.
Другие примеры — физическое насилие, хронический эмоциональный садизм, постоянная ложь и манипуляции, модель давней грубой безответственности — финансовой, супружеской, родительской, — не говоря уже о вопиющих нелеченых расстройствах характера, таких как тяжёлый нарциссизм или социопатия.
Иногда партнёр, которого тянет уйти, признаётся, что никогда по-настоящему не любил супруга, женился, чтобы угодить родителям, под давлением беременности или потому что человек хорошо выглядел на бумаге. Нам, терапевтам, трудно создать любовь там, где её никогда не было.
Но эти крайние случаи — не те, что не дают нам спать по ночам. Более беспокоящие случаи — это неоднозначные браки в довольно плохом состоянии, которые не настолько очевидно далеки от краха, чтобы гибель казалась неизбежной.
Это браки, где после многих месяцев применения всех известных нам приёмов пары всё ещё упрямо отказываются улучшаться, или где недовольный партнёр остаётся непреклонным, даже когда другой вносит позитивные изменения, или где пары заставляют нас думать: «Ну, они могли бы остаться вместе, но если останутся, будут ли они по-настоящему счастливы?»
Я работал с парами, о которых могу честно сказать, что терапия перевела отношения из абсолютно невыносимых в сносно терпимые: всё стало ровно настолько лучше, что оба партнёра остались.
Но могли ли они поддерживать счастье? Часто я считал, что не могли — во всяком случае, не по моим меркам. В этих случаях принёс ли я им пользу, или им было бы лучше, если бы я помог им попрощаться друг с другом?
Мужчина за стенами
Через два месяца нашей работы я наблюдаю, как Генри надувает щёки и медленно выдыхает, пытаясь сохранить самообладание. Я практически слышу, как он считает до десяти. Иногда мне хочется, чтобы он просто сорвался и потерял контроль — чего я никогда не видел.
Хотя его жена Джейн рассказывала, что однажды после трудной терапевтической сессии он внезапно свернул машину на обочину, вышел и его вырвало. Сев обратно в машину, он сказал ей: «Мы не будем это обсуждать». И на том всё закончилось.
Темноволосый, невысокий и симпатичный, Генри проходил ускоренный курс по утрате контроля — положение, которое ему не нравилось и к которому он не привык. Его привычный мир рухнул в ту ночь, когда Джейн сказала, что подумывает оставить его.
Как рассказала Джейн, он годами выталкивал её из их брака. Внешне сохраняя спокойствие, внутри Генри был шокирован и опустошён. Конечно, думал он, бывали ссоры. Иногда мы не очень ладили, но это? А как же дети? Неужели она действительно готова разрушить семью? И ради чего? Неужели всё было настолько плохо?
Эти вопросы Генри в конце концов задал Джейн вслух на нашей первой совместной сессии через несколько недель после её заявления. Именно Генри позвонил мне, сказав, что его жена сыта по горло и что мне нужно снять её с карниза.
«Да, Генри, — сказала Джейн на той первой встрече два месяца назад. — Всё настолько плохо. Всё было настолько плохо. И я не была бы там, где я сейчас, если бы не верила, что всё так и останется плохо». Затем она повернулась ко мне и сказала: «Я потеряла надежду».
Блондинка с мускулистой фигурой, Джейн доминировала над соперницами на теннисном корте. Она позволяла себе быть свирепой со всеми, кроме Генри, хотя в своё время была достаточно яростной и с ним. Старый паттерн был таков: Генри закрывался, и Джейн в конце концов сходила с ума — кричала, ругалась, иногда бросала вещи.
Это случилось в ту ночь, когда её старшая дочь Присцилла, которой было 11, вошла и застала её в исступлении. «Я посмотрела на лицо этой маленькой девочки, — рассказала мне Джейн, — и в тот же миг поняла: так, это должно прекратиться. Сейчас же!» Так Джейн начала терапию и, к счастью, нашла правильного терапевта.
На моём языке, Джейн была любовно-зависимой — женщиной, борющейся с тревожно-небезопасным стилем привязанности, той, кто отчаянно нуждался в неизменном тёплом внимании мужа, чтобы укрепить собственное шаткое чувство самоценности.
Для непосвящённого закрытый Генри показался бы плохим выбором партнёра для такой настойчивой женщины, как Джейн, но мы, терапевты, привыкли видеть такие пары «любовно-зависимый/любовно-избегающий» (или «преследователь/дистанцирующийся»).
Чем больше Генри закрывался, тем злее становилась Джейн, а чем злее становилась Джейн, тем больше Генри закрывался. Но после двух лет терапии Джейн наконец решила выйти из игры. Она больше не хотела играть в эту игру. Примерно на трети нашей первой сессии я попросил Джейн привести пример того, что Генри делал, чтобы «вытолкнуть её из брака».
«Я собираюсь рассказать Терри про мусор», — говорит она мужу, который не отвечает. Джейн медлит мгновение, вглядываясь в бесстрастное лицо Генри в поисках реакции, затем пожимает плечами и продолжает. «В прошлом месяце Генри вернулся домой после четырёх трудных дней в разъездах. Кажется, он побывал в трёх разных городах за это время».
«Может, я расскажу эту часть», — вмешивается Генри.
«Конечно», — легко говорит она, отступая.
Генри берёт рассказ на себя. «Итак, я очень жду возвращения домой», — говорит он, улыбаясь чему-то своему, не глядя ни на кого из нас. Его улыбка кажется мне диссонирующей, снисходительной. Мне хочется спросить, что такого чертовски смешного он вспомнил, но я сдерживаюсь.
«Я очень ждал встречи с Джейн, и я пытаюсь заехать на своё парковочное место у гаража, а там [тут он слегка смеётся], там мусорные баки и рассыпанный мусор на моём месте. Мне приходится выйти из машины, всё убрать, потом снова сесть и припарковаться. Ладно, эй, добро пожаловать домой. Входная дверь заперта. В коридоре темно. Мой ужин на столе, а Джейн ушла с кем-то из детей».
«Я делала с ней уроки», — возражает Джейн. «Ты мог бы присоединиться к нам, войти, помочь».
«Не твоё представление о счастливом возвращении домой, Генри?» — сочувствую я.
«Но вот в чём дело, — говорит Джейн, которая достаточно наслушалась. — Говорит ли он мне что-нибудь об этом? Проявляет ли он какую-то уязвимость, вроде „Эй, мне было обидно“, с чем я могла бы справиться? Нет, Генри практически не разговаривает со мной весь остаток вечера. Я понятия не имею, почему. Я тоже, знаете ли, ждала его возвращения. Но он делает вид, что устал, и просто идёт спать. И что я делаю? Я тоже иду в постель вместе с ним, чтобы быть с ним. Я не очень устала, но хочу быть рядом. Когда я забираюсь в постель, он притворяется спящим. Я что, имею дело с ребёнком? „Генри, пожалуйста, — говорю я, — просто скажи мне, что не так“. Ничего. Я получаю ничего. Я получаю его спину. Знаешь, сколько раз я переживала какую-то версию той ночи? Раньше я винила себя, но больше не делаю этого. Я больше ничего из этого не делаю. Я закончила».
«Это правда?» — спрашиваю я Генри.
«В основном», — допускает он.
Я смотрю на него. «Ты был обижен, — говорю я. — Ты был зол?» Он не отвечает. «Ты наказал её», — сообщаю я ему, всё ещё не получая ответа. «Так всегда?» — спрашиваю я Джейн.
«Всегда», — говорит она мне. Рядом с ней Генри хмурится. «Ну, часто», — поправляется она.
Я прошу ещё несколько примеров, пытаясь включить точку зрения Генри в обсуждение настолько, насколько он позволяет. Похоже, всё сводится к тому, что Генри чувствует себя обиженным: обижен тем, что парковочное место занято, что посуда не вымыта, что дети не в постели или что на полу есть царапины.
«Я прошу у неё лишь несколько простых вещей», — говорит мне Генри. «Она знает, что они важны для меня».
Генри любит порядок, и, к сожалению, он часто воспринимает беспорядок как нападение, как символ её недостаточной любви к нему. Хотя в конечном счёте он любовно-избегающий, паттерн начинается с того, что он так же тонкокож и любовно-зависим, как Джейн была до своей терапии.
Он воспринимает мусор на своём парковочном месте, отсутствие Джейн и еду, оставленную ему на столе, как недостаток заботы Джейн о нём. Он принёс в брак огромную эмоциональную чувствительность; они оба это сделали. Но если ты необычайно чувствительный человек, тебе нужно уравновесить это необычайно изощрёнными навыками отношений, которых не было ни у одного из них.
Вместо того чтобы назвать Джейн свои чувства и дать ей шанс исправить ситуацию, Генри подавлял их — как видел это он — или отыгрывал их — как видели это Джейн и я. Генри был пойман в ловушку проигрышной стратегии пассивно-агрессивной мести.
Напротив, старая Джейн мало что подавляла, и в её агрессии не было ничего пассивного. Новая Джейн, однако, сдержанна — но она менее непредсказуема теперь, потому что стала во многом безразлична к состоянию отношений.
Проблема с чувствительностью Генри в том, что это улица с односторонним движением. Он чрезвычайно чувствителен к тому, что входит в него, но может быть весьма нечутким в своём поведении по отношению к другим, особенно к Джейн. Он не скажет и не сделает ничего открыто оскорбительного, но погружается в беспросветную замкнутость.
Он сложен: у него чувствительность человека без границ, но его позиция в отношениях — превосходство и отгороженность. «Я повернулся к ней спиной, — рассказывает он мне о той ночи. — Я просто хотел спать».
«Как будто она тебя не заслуживает, — говорю я ему. — Это признак превосходства и отгороженности. Как будто я не в связи с тобой, потому что ты недостаточно хороша. Ты меня не заслуживаешь».
Генри слушает, не соглашаясь и не возражая. «Генри, — говорю я, — смерть для тебя в этих отношениях — это отстранение, особенно гневное отстранение. Ты должен говорить ей, когда тебе больно или когда ты злишься. Позволь ей помочь тебе в такие моменты. Если ты продолжишь наказывать её так, ты её потеряешь».
«Возможно, я уже потерял», — говорит Генри, умудряясь одновременно и дуться, и держаться надменно.
«Слушай, — говорю я ему, — это тот момент, когда я говорю: „Я могу быть с тобой милым или могу попытаться спасти твой брак. Что ты предпочитаешь?“»
«Второе, — говорит он. — Очевидно».
«Для меня ничего не очевидно», — говорю я ему.
«Хорошо», — говорит он, глядя прямо на меня, поджав губы, с лёгкой улыбкой в уголке рта.
«Это жестоко, Генри, — говорю я ему. — Твоё поведение злонамеренно. Твоё отстранение не нейтрально — оно враждебно. И оно будет стоить тебе брака, если не прекратится».
В конце той первой сессии я спросил Джейн, даст ли она терапии три месяца. Это контракт, который я успешно использовал раньше с крайне амбивалентными партнёрами. «Три месяца, — говорю я ей, — не для того, чтобы обязаться браку, а просто чтобы посмотреть, что произойдёт, оценить, остаться или уйти. На самом деле то, что ты должна сделать, чтобы спасти брак, — это то же самое, что ты должна сделать, чтобы определить, кажется ли он спасаемым: выложить свои проблемы на стол и посмотреть, куда, если вообще куда-то, приведёт наша работа. Но в конце концов, если брак должен работать, должны произойти две вещи. Во-первых, в течение этих трёх месяцев Генри должен измениться — кардинально измениться. Если он это сделает — как бы трудно тебе это ни было представить — вторая вещь, которая должна произойти, — это то, что ты, Джейн, должна снова потеплеть к нему. Не то чтобы ты скажешь: „Боже, как здорово. Я снова посвящаю себя браку“. Но просто: „Ладно, это интересно. Я никогда не верила, что Генри может быть таким. Давайте продлим ещё на три месяца и посмотрим, что будет“. Это лучшее из того, что может произойти».
Принятие стороны
На той первой встрече — из-за их истории, их детей и того факта, что она когда-то любила его, — Джейн согласилась на этот предварительный трёхмесячный контракт. Затем настало время для Генри и меня, в присутствии Джейн, копать глубже и добиваться его кардинального изменения.
Возможно, вы уже думаете, что это довольно односторонняя терапия. Позвольте мне быть ясным: это так! Хотя я испытываю сострадание к Генри, я решительно и открыто принимаю сторону Джейн. Одна из необычных характеристик работы, которую я делаю и преподаю, заключается в том, что я принимаю стороны. Не все проблемы 50 на 50. Некоторые 70 на 30. Некоторые 99 на 1.
Конечно, у Джейн была своя роль во всём этом. Если Генри держался свысока и был отгорожен, то Джейн тоже держалась свысока — но без границ. Бросать тарелки — это не то, что я одобряю. Однако по свидетельству их обоих, такое поведение с её стороны прекратилось.
Теперь вопрос был в том, сумев освободиться от старого паттерна жалоб и ярости, сможет ли она получить доступ к каким-либо чувствам заботы и связи? И лучшим, что я мог сделать, как я чувствовал, чтобы помочь ей снова потеплеть, было отнестись к ней серьёзно и дать ей то, о чём она просила: преображённого Генри.
Вообще говоря, я начинаю с того, что становлюсь агентом того человека, у которого одна нога за дверью. Этот человек получает моё безраздельное внимание по простой причине: если я потеряю его, брак окончен.
Делаю ли я это, чтобы попытаться спасти брак? Да, если это состоятельно. Убеждён ли я на этом этапе процесса, что брак будет или даже должен быть спасён? Нет. Слишком рано судить. Но это хороший способ выяснить.
И вот мы с Генри принимаемся за работу. Я называю это глубокой работой над характером в присутствии другого. Хотя фокус на Генри, присутствие Джейн в комнате напоминает нам, почему мы делаем то, что делаем, и по мере развёртывания сессий Джейн даёт нам примеры, истории и текущие отчёты. Кроме того, для неё гораздо более впечатляюще видеть, как Генри делает глубокую работу, чем слышать об этом от него постфактум.
С моей помощью Генри погружается в своё детство. Неудивительно, что гневное отстранение — не изобретение Генри; он вырос с ним. Отец Генри не давал почти ничего, когда был трезв, и ещё меньше после нескольких рюмок спиртного.
«Было ясно, что хороший скотч и гольф по телевизору значили для него гораздо больше, чем кто-либо из нас, и не дай бог кому-то встать у него на пути, включая мою маму», — говорит Генри. Но если отец был неизменно поглощён собой и зол, мать была столь же эгоистична по-своему.
Генри помнит, как мать запирала его снаружи, чтобы он «шёл играть», и как он мочился в штаны, когда она не пускала его обратно. «Мой отец был скупердяем, — говорит мне Генри, — но моя мать могла быть отъявленной стервой».
Раненный обоими родителями, Генри перенял стратегию дистанцирования отца, чтобы защититься от гневной матери. «Бывали времена, — говорит он, запинаясь, — когда ни один из них не разговаривал со мной, ну, неделями. Я только и думал: что я сделал не так? Что я сделал?» Его глаза наполняются слезами, он смотрит в пространство.
«Генри, — говорю я, — если бы эти слёзы в твоих глазах могли говорить, что бы они сказали прямо сейчас?»
«Они бы сказали, я полагаю, — он колеблется, — что так с ребёнком не обращаются».
«Нет, — подтверждаю я, — нет, не обращаются». Я чувствую его печаль. «Генри, — говорю я, — посмотри на меня». Он поднимает голову. «Так ни с кем не обращаются, понимаешь?» Он не отвечает. Но через мгновение молчания он поворачивается к жене. Он протягивает руку, почти касаясь её ладони, но останавливается.
«Прости меня, — говорит он ей. — Прости, что я был так жесток с тобой». Его голос дрожит от эмоций, от уязвимости.
«Это хорошо, — отвечает Джейн, не недобро, но откуда-то издалека. — Я принимаю твои извинения, — говорит она, но её глаза не смягчаются, когда она смотрит на него. — Я рада за тебя, — продолжает она. — За тебя, — повторяет она. — Я хочу, чтобы ты стал лучше ради себя самого, независимо от того, что случится с нами». (Иными словами, думаю я, она говорит: «Не рассчитывай на меня».)
По мере продвижения наших сессий Генри действительно становится лучше. Он понимает, что должен быть другим, чтобы спасти свой брак, и что времени у него немного. Мы интенсивно работаем вместе над чувствами, миром эмоций.
С моим наставничеством и поддержкой он начинает проникать за свою первичную реакцию гнева и соединяться с более уязвимыми чувствами — обидой и покинутостью — под ними. Он начинает осознавать, что его хроническое ощущение нелюбимости может быть больше связано с его нелюбящим детством, чем с тем, что он принимал за нелюбящую жену.
То, что она не встречает его у двери, когда он приходит домой, потому что занята, что ужин не ждёт его, — эти разочарования больше не означают, что она его не любит. По большей части они перестают быть символами и просто остаются разочарованиями. А затем мы работаем над умением дорожить — над тем, чтобы Генри вышел из-за всех этих стен гнева и думал меньше о том, что он получает, и больше о том, что ему нужно давать.
Но даже когда Генри начинает открываться, Джейн продолжает держать дистанцию. С партнёром в положении Джейн — недовольным, сдерживающимся — я рассматриваю два уровня ранения: супружескую рану и, возможно, под ней рану из родительской семьи.
Здесь супружеская рана очевидна: Джейн была ранена. Она не хочет снова быть уязвимой. Она слишком много раз проходила этот замкнутый круг с Генри. Я решительно нормализую её нежелание снова выходить на ринг.
Но, если она не готова звонить адвокату, ей нужно вызвать в себе немного открытости, чтобы дать этой трёхмесячной попытке реальный шанс. Нерешительно она соглашается поработать над этим.
Она говорит о своём отстранённом отце и гневной матери (никаких сюрпризов в этой динамике). Но её разговоры о них, даже слёзы о них, мало меняют её позицию по отношению к мужу.
Наконец, через два месяца нашего трёхмесячного испытания Джейн сообщает нам, что у неё есть объявление. Я наблюдаю, как Генри, услышав это, надувает щёки и медленно выдыхает.
«Я хочу пробное расставание, — говорит нам Джейн. — Мне нужно пространство». Генри тихо бледнеет. «Боюсь, я не смогу продержаться все три месяца. Прости», — говорит она.
«Ты говоришь, что это конец брака?» — спрашиваю я, и в этот момент она поворачивается ко мне, выглядя очень уязвимой, лишённой защит.
«Скажите мне вы, — отвечает она. — Скажите мне, считаете ли вы, что я совершаю самую большую ошибку в своей жизни, или считаете, что я могу быть счастлива с этим мужчиной».
Я знаю, что Джейн говорит серьёзно: она хочет моего мнения, и оно для неё важно. Я мог бы попытаться спрятаться за чем-то вроде «Ну, это действительно ваше решение», но мы все знали бы, что я уклоняюсь, и они оба заслуживали лучшего.
Как можно себе представить, я думал об этом всё это время. Как далеко Генри действительно сможет зайти? Будет ли более открытый Генри достаточно открытым, чтобы удовлетворить Джейн? В конце концов, даже новый Генри всё ещё был несколько зажат.
Да, он мог назвать одно-два чувства, но тем же монотонным голосом, с тем же бесстрастным лицом. За годы практики я работал со многими закрытыми, эмоционально отрезанными мужчинами, помогая им открыть свои сердца.
Моё лучшее предположение было таково: Генри, если продолжит работать так же усердно, в конце концов станет другим человеком, не тем, кто впервые переступил порог моего кабинета. Но акцент на «в конце концов». Потребуется время — возможно, больше времени, чем Джейн готова дать. И будет ли конечный улучшенный продукт — улучшенным достаточно?
На этом этапе многие терапевты склонились бы к тому, чтобы помочь Джейн остаться. Чтобы загнать её обратно в приемлемый компромисс, они могли бы напомнить ей о её супружеском договоре, об обещании, данном Генри. Они могли бы упомянуть потенциальный вред для их детей. Но было бы это действительно справедливо по отношению к ней? Или это было бы предательством её интересов? В чём же заключалась моя обязанность? Что мне было ей сказать?
Уйти или остаться
В наши дни в парной и семейной терапии существуют два импульса, два голоса, если хотите. Один говорит за коллектив, за сохранение семьи и своего рода статус-кво; другой говорит за индивидуальное самоосуществление, за право на удовольствие и свободу самовыражения — короче, за благо семьи или за благо её отдельных членов.
Именно здесь мы, терапевты, должны внимательно взглянуть на ценности, которые мы исповедуем, на наши предубеждения, на нашу собственную семейную историю. Я, например, вырос с враждующими родителями в эмоционально насильственном доме.
Было бы мне лучше, если бы мои родители сдались и развелись? Влияла ли моя собственная семейная история на то, какую позицию я занимал в тот момент с Джейн? А как же дети? Было бы действительно хорошей услугой для их детей пытаться склеить такую пару, как Генри и Джейн?
Никто, даже самые консервативные исследователи, не утверждает, что развод хуже, чем пребывание вместе ради детей, когда проявляется супружеская враждебность, когда есть открытые ссоры и гнетущее страдание. Возможно, супружеская эвтаназия была бы лучшим решением для меня и моей семьи в детстве. Но что насчёт таких пар, как Генри и Джейн, — мужчин и женщин с тихим отчаянием?
Я не хочу преуменьшать пагубные последствия развода для детей, но я верю, что несчастливое совместное проживание чаще всего завещает следующему поколению шаблон близости, который не является ни удовлетворяющим, ни функциональным.
И Генри, и Джейн происходили из семей, которые моделировали тот же паттерн — дистанция, встречаемая гневом, — который пожирал их собственный брак. Хотели ли они передать это следующему поколению?
И даже если бы мы решили, что развод действительно навредит детям больше, чем крайне компромиссное сосуществование, нам, терапевтам, нужно спросить себя, сколько несчастья мы должны просить наших клиентов выносить во имя избегания вреда для их детей. Где граница между эгоизмом и неумеренным самопожертвованием?
Для меня это глубокие вопросы, которые должны решаться, с моей помощью, самими клиентами. В нашем душераздирающем желании пощадить детей мы можем вести себя так, как будто годы супружеского страдания, одиночества, горечи, даже отчаяния мало что значат, лишь бы пара могла оставаться разумно вежливой ради сохранения семьи.
Конечно, сохранение семьи предпочтительно, если его можно заставить работать. Но что, если нельзя? Или что, если преображение отношений остаётся лишь частичным?
У меня есть поговорка, которую я преподаю своим студентам: не просите своих клиентов делать то, чего не сделали бы вы сами. Где здесь справедливость? Конкретно: когда один партнёр колеблется, не тяните к сохранению союза, если это не те отношения, в которых вы сами остались бы.
Как терапевты, мы все сталкивались с отношениями, которые мы не обязательно хотели бы для себя, но которые, по-видимому, работают для людей внутри них. Это не то, о чём я говорю. Я имею в виду тот момент, когда клиент говорит: «Я не думаю, что могу остаться и терпеть такое обращение» или «Здесь нет ничего ужасного, но я умираю от одиночества», и наш честный отклик, когда мы слушаем, — «Да, я бы чувствовал то же самое». Если таков наш опыт, мы должны как-то это обозначить и перестать прятаться за маской нейтральности.
Я смотрю на Джейн, её лицо обращено ко мне, ждущее, искреннее, уязвимое. «Я честно верю, Джейн, что Генри на пути, — говорю я. — Он уже другой человек, не тот, кого я впервые встретил, и я думаю, что этот прогресс продолжится. Но, — я делаю вдох, — если ты чувствуешь, по какой бы то ни было причине, что это слишком мало и слишком поздно, что у тебя нет сил оставаться, пока Генри это делает, или что, что бы он ни делал, это просто не та пара, которая сделает тебя счастливой, я, например, не стал бы тебя осуждать».
«Значит, это не ошибка — уйти?» — настаивает она.
«Ошибка означала бы для меня, что ты отыгрываешь какой-то паттерн избегания, какую-то незавершённую историю из твоего детства, а не принимаешь трезвое решение как взрослый человек, живущий в настоящем. Если бы я думал, что это так, — говорю я ей, — я бы так и сказал и настаивал бы, чтобы ты осталась».
«Чего вы не делаете?» — спрашивает она, нуждаясь в том, чтобы я разложил всё по полочкам, дал ей своё разрешение уйти.
Я смотрю на них, моё сердце болит за обоих, и говорю: «Чего я не делаю».
«Спасибо, — говорит она, глядя мне глубоко в глаза. — Спасибо за это».
Вот в чём суть. Есть люди в плохих браках, люди, состоящие в браке с трудными, нераскаявшимися супругами или супругами, которые раскаиваются недостаточно, или теми, чьё раскаяние приходит слишком поздно.
Есть люди, которые, как я верю, боролись за улучшение своих браков и — в определённой точке разочарования, усталости, обиды и одиночества — заслужили право уйти. Я также верю, что быть в близких отношениях, которые по сути своей являются заботливыми, — это наше право по рождению, и что находиться в принципиально незаботливых отношениях плохо для нелюбимого партнёра, плохо для детей и даже плохо для нелюбящего партнёра.
Я помню, как однажды разговаривал с другом, который считал увольнение кого-то позитивным опытом. «Как так?» — спросил я.
«Я говорю человеку, во что я верю, — ответил он. — Я говорю: „Ты талантливый человек, хороший человек, но это не проявляется так, как должно, в этой обстановке. Факт в том, что ты здесь по-настоящему не на своём месте. Я хочу освободить тебя, чтобы ты нашёл место, где ты действительно будешь на своём месте“».
Могло ли расставание этой пары быть похожим опытом? Джейн годами боролась за связь с мужем. Она была любящим, эмоциональным партнёром, ориентированным на контакт. Её брак с Генри, возможно, не был отношениями, в которых лучшее в ней могло расцвести и процветать, и не моя работа была убеждать её думать иначе.
Опять же, как я сказал Джейн, если я считаю, что клиент в первую очередь отыгрывает какую-то неразрешённую семейную травму, я буду настойчиво об этом говорить. Но если за спиной годы насилия или пренебрежения, то кто я такой, чтобы настаивать, что импульс уйти незрел, эгоистичен или патологичен?
А как же мы?
То, с чем мы, терапевты, должны справляться в таких случаях, как этот, наряду с сырыми эмоциями пары, — это наши собственные. Когда брак тонет у нас на глазах, какие бы неулаженные раны и незавершённые дела ни таились внутри нас, они неизменно будут активированы.
Мы можем чувствовать себя переполненными печалью. Или мы можем, в отрицании, компульсивно бить себя в грудь и дышать в рот всё ещё холодного брака. Мы можем быть захлестнуты чувствами неадекватности и стыда или беспомощности — особенно те из нас, кто вышел из несчастливых семей, которым мы не могли помочь, когда нам было 6 или 12.
Мы можем обнаружить себя борющимися в противоречии между нашими собственными твёрдыми моральными ценностями (развод между родителями маленьких детей — это плохо) и нашей глубокой эмпатией к одному или двум совершенно милым людям, застрявшим в браке, который разрушителен для одного или обоих из них. Или мы можем отвернуться, неявно презирая, покидая пары, которые отчаянно нуждаются в нашей помощи, чтобы пройти через их финальный переход.
Для меня средоточие моего чувства собственной ценности как терапевта заключается в том, насколько хорошо я преподношу то, что знаю, таким образом, чтобы максимально увеличить возможность быть услышанным. Я говорю клиентам правду о том, что вижу, включая то, что вижу как их потенциальный следующий шаг, или восстановление, если они его выберут, а также мою правду о потенциальных негативных последствиях, если они не выберут восстановление.
Но в конце дня, хотя мой голос имеет значение и хотя они заслуживают знать мои истинные мысли, выбор остаться или уйти — их. Неудача их брака — не моя неудача как их терапевта.
Кроме того, тот факт, что дилемма пары не поддаётся мне, не обязательно означает, что она не поддастся кому-то другому. «Не всякая терапия хорошо работает для каждого клиента», — говорил я многим клиентам, прежде чем направить их хотя бы на консультацию к кому-то с иной ориентацией, чем моя.
С точки зрения семейной терапии и преображение, и распад начинаются с кризиса: поначалу они выглядят одинаково. Как парный терапевт, я желаю в первую очередь супружеского преображения, но распад тоже предоставляет возможности для позитивных изменений.
Мы все знаем пары, которые заканчивают свои браки из-за неразрешимых ссор и негативных паттернов отношений, только чтобы продолжать ту же хроническую битву после развода, но теперь соглашения о совместном воспитании детей предоставляют целый новый повод для войны.
Напротив, некоторые разводящиеся пары верят, из ошибочного оптимизма или отрицания, что как только брак закончится, они волшебно станут лучшими друзьями — с воскресными обедами и семейными вылазками вместе. Весьма сомнительно, говорю я им с сожалением. Они могут стать друзьями в какой-то момент, но только после того, как пройдёт долгий и достойный период траура.
Тем временем им должны быть предоставлены пространство и время, чтобы встретить свою новую реальность. Моя работа как их терапевта — помочь паре освободить их старый паттерн, помочь им закончить их танец, как они заканчивают свой союз.
Даже здесь, можно сказать, особенно здесь, их работа — проявить себя достойно: отложить свою боль и гнев, вести себя как рациональные взрослые ради себя и своих детей — если они есть — и успокоить свои обиды, чтобы они могли встретить свою великую потерю и позволить ей проникнуть в них. Моя цель — помочь им принять и горевать так чисто, так героически, как они могут. Даже перед лицом гибели отношений может быть рост.
Последняя сессия
Сессия после объявления Джейн оказалась нашей последней. Обсудив договорённости на период после развода, которые они уже начали готовить, я достаю из своей терапевтической сумки формат, которому научился много лет назад.
«Поверните стулья спинками друг к другу, — инструктирую я их. — Теперь представьте, что прошло достаточно времени — недели, месяцы, может быть, годы, — так что первые волны горя, боли и гнева улеглись. Каждый из вас прочно устроен в своей новой жизни без другого. Теперь из этого места произнесите вслух письмо, которое вы пишете бывшему партнёру».
Нерешительно Генри начинает, время от времени останавливаясь из-за слёз. Наши усилия в терапии за последние два месяца, книги, которые прочитал Генри, и кризис с открытием сердца, с которым он столкнулся, сделали его более мягким, открытым и доступным, чем он был, когда я впервые встретил его.
В своём письме он говорит Джейн, как сильно он по ней скучает, как он полон сожалений, каким другим человеком он стал. «Я знаю, что был жесток с тобой, — говорит он, — даже по-своему безжалостен, всё время отрекаясь от этого, обвиняя тебя во всём. Я хочу, чтобы ты знала: ты этого не заслуживала. Не то чтобы тебе нужно, чтобы я тебе это говорил, но ты не заслуживала. Это был я, дорогая. Хотел бы я всё это отменить».
«Если можешь, — говорю я ему, когда он заканчивает, — добавь постскриптум. P.S. Чего я желаю тебе, это…»
Генри расправляет плечи и вглядывается в даль, развернувшуюся перед ним. «Чего я желаю, — говорит он Джейн, — это чтобы ты нашла счастье. Я действительно хочу, чтобы ты была счастлива, милая. Я хочу, чтобы ты нашла кого-то, кто будет с тобой так, как ты заслуживаешь и как, по твоим ощущениям, я не мог и не делал. Надеюсь, ты найдёшь любовь».
И теперь скованность и сдержанность, которые удерживали Джейн на протяжении всех наших сессий, отпускают, и она разражается слезами. «Это самое удивительное, что я слышала от тебя за годы», — говорит она ему в письме-ответе.
Как туман, чувство сожаления окутывает всех троих, наполняет комнату. Глядя на страдальческое лицо Джейн, я представляю, как она думает: «Если бы только Генри был в последние 10 лет тем, кем он был в последние 10 минут». Но иногда прошлое неумолимо, бесповоротно. Их всегда будут связывать дети, и по-своему они продолжат любить друг друга. Пройдя через то, что они пережили вместе, особенно в конце, я верю, что Генри будет лучшим мужчиной, а Джейн — более сильной женщиной в своих следующих отношениях. Но теперь пришло время им — и мне — отпустить.
