Древний путь мистика: интервью с Ллевеллином Воан-Ли

Первоначально интервью опубликовано в OMTimes и размещено на странице Ллевеллина Воан-Ли. Перевод на русский язык выполнил Сергей Гуленкин специально для журнала «Эрос и Космос».

***

ЛИАН БАК: Для нас честь и радость принимать вас. Не могли бы вы рассказать, как вы начали свой мистический путь суфизма? Была ли это какая-то конкретная ситуация?

ЛЛЕВЕЛЛИН ВОАН-ЛИ: Когда мне было шестнадцать, я пережил духовное пробуждение самым неожиданным образом — от чтения простого дзэнского коана: «Дикие гуси не намереваются отражаться в воде, вода не намеревается принимать их образ». Это изречение открыло дверь, о существовании которой я даже не подозревал, и вместо серого мира моей школы-пансиона я оказался в месте цвета, света и смеха, где солнечный свет искрился на водах близлежащей реки. В результате я начал медитировать, пребывая в пустоте, и у меня стали возникать внутренние переживания реальности, лежащей за пределами ума.

Следующие пару лет я практиковал дзэн-медитацию самостоятельно, но понял, что для более глубокого продвижения мне нужно найти учителя. Я встречал разных учителей, например, Кришнамурти, который дал мне очень сильное переживание пространства чистой свободы за пределами ума, но не дал способа действительно жить этим опытом. Затем однажды вечером друзья пригласили меня на духовную лекцию, и я оказался сидящим около старой женщины с седыми волосами, собранными в пучок. После лекции меня представили. Она бросила на меня один взгляд своих пронзительных голубых глаз, и я физически ощутил, как стал пылинкой на полу. Я не знал, что это значило. Я не знал, что происходило. Лишь годы спустя я прочитал суфийское изречение о том, что ученик должен стать меньше пыли у ног учителя.

Это древний процесс уничтожения эго, утраты малого «я», чтобы можно было осознать истинное Я.

Старую женщину звали Ирина Твиди, она недавно вернулась из Индии, где обучалась у суфийского мастера. Я начал посещать небольшую группу медитации в её комнате рядом с железнодорожными путями в Северном Лондоне. Я нашёл место, которому принадлежал.

ЛБ: Что такое суфизм и как суфизм связан с исламом?

ЛВЛ: Суфизм — это мистицизм сердца, путь обратно к Богу через тайну божественной любви. Существуют две школы мысли. Одна утверждает, что суфизм — это мистическое сердце ислама и что, чтобы быть суфием, нужно быть мусульманином. Другая школа, к которой принадлежим мой учитель и я, говорит, что суфизм старше ислама. Это древняя мудрость сердца. Но он расцвёл под крылом ислама, где и получил своё название. Суфизм развился в различные пути, или тарикаты, с разными духовными практиками для совершения пути обратно к Богу. Например, путь Мевлеви, основанный Руми, использует музыку и танец, тогда как мой собственный путь Накшбанди практикует молчаливую медитацию и тихий зикр (повторение имени Бога).

Один великий суфий сказал: «Суфизм поначалу был сердечной болью, лишь позже он стал чем-то, о чём пишут». Я чувствую, что определённые души притягиваются к роману с Божественным: им нужно это качество любви, чтобы осознать Истину, присутствующую в сердце. Они часто становятся суфиями и притягиваются к пути и практикам, которые лучше всего подходят их сердцу, их духовной природе; например, одни души нуждаются в музыке, тогда как для других лучше тишина.

ЛБ: Практикуя мистический путь, который необязательно связан с какой-либо религией, как человеку оставаться верным самому себе?

ЛВЛ: Мистический путь ведёт внутрь, к «корню корня себя», где человек обнаруживает свою истинную природу, которая для суфия является состоянием единства с Богом, или Возлюбленным, как суфий описывает Божественное. Любящий и Возлюбленный соединены в единстве божественной любви. В этом опыте человек обнаруживает своё полное подлинное «я», а затем учится жить из этого божественного ядра своего существа в повседневной жизни, как выражено в изречении: «Внешне быть с людьми, внутренне быть с Богом». Это углубляющееся чувство божественного присутствия и единства, которое живо в сердце и повседневной жизни.

Этот путь любви может включать религию и в то же время превосходит любые ограничения формы. Великий суфий Ибн Араби писал о божественном единстве, которое является основой жизни. И он также говорил о любви и о следовании пути любви, который объемлет все кажущиеся разделения человечества:

Моё сердце стало способно на любую форму:

оно — пастбище для газелей и монастырь для христианских монахов,

и храм для идолов, и Кааба для паломника,

и скрижали Торы, и книга Корана.

Я следую религии Любви: каким бы путём ни шли верблюды Любви,

это моя религия и моя вера.

Простыми и сильными образами этот человек, которого суфии называют Величайшим Шейхом, говорит о пространстве, не знающем границ, но принадлежащем любви. Для мистика, для влюблённого, всюду место поклонения, место встречи с нашим Возлюбленным. Этот мир — с его мириадами форм, света и тьмы, печали и радости — священное пространство, место, где любовь раскрывает свои тайны, где божественное единство выходит нам навстречу. Вокруг нас — бесконечное откровение, ветер шепчет тайны любви, послания от Возлюбленного нашего сердца.

ЛБ: Сказали бы вы, что существует общая основа у всех духовных и мистических практик, как «Атлас древней мудрости»?

ЛВЛ: «Истина одна. Учёные мужи называют её разными именами», — провозгласила Ригведа, один из древнейших текстов веданты, тысячи лет назад.

В сердце каждого человека есть простые, сущностные истины, которые можно пережить через любой мистический путь. Самая основная истина — единство, то, что суфии называют единством бытия. Всё творение — все растения, животные, океаны и народы — живое выражение божественного единства. Мы едины. Другая простая мистическая истина — любовь, которая является нашей сущностной природой, а также сущностной природой всего существующего. Всё творение — излияние божественной любви, и мистический путь — способ пережить эту истину в сердце. В нашем духовном сердце, которое суфии называют «сердцем сердец», мы можем иметь прямое переживание любви и единства, принадлежащих божественной природе всего. В этом опыте, этом unio mystica, мы теряем чувство отдельного «я», оно растворяется в любви, «как сахар в воде». Это безбрежное море божественной любви, океан, к которому возвращается капля нашей индивидуальной самости.

ЛБ: Какова связь между духовной практикой сердца и миром в целом?

ЛВЛ: Согласно древним духовным учениям, индивид — микрокосм всего творения. Это можно найти в алхимии, гностицизме и суфизме (изображается как «меньший Адам по отношению к большему Адаму»).

Это также присутствует в средневековом мировоззрении и может быть увидено в образе Витрувианского человека Леонардо да Винчи, чьи вытянутые руки и ноги, заключённые в квадрат и круг, символизируют космологию человека как микрокосма. Человек как микрокосм означает, что духовное сердце индивида напрямую связано с духовным сердцем мира, anima mundi, Души Мира. К сожалению, это понимание более широкого измерения нашей духовной природы было в основном утрачено за столетия. Вместо этого духовные практики и техники, развившиеся на Западе с шестидесятых, были сосредоточены почти исключительно на индивидуальной трансформации. Есть учение, что мы можем лучше всего изменить мир, изменяя себя, но прямая связь между микрокосмом и макрокосмом в нашей духовной практике была утрачена. По словам Карла Юнга, «человек сам перестал быть микрокосмом, и его анима больше не является единосущной искрой или искрой anima mundi, Мировой Души».

Если мы хотим понять связь между духовной практикой сердца и миром, нам сначала нужно восстановить эту древнюю традицию. Это также означает признать, что Земля духовно аналогична индивиду: как у человека есть тело и душа, так и у Земли. Земля — не просто живое существо, но живое духовное существо, с духовным сердцем в своём центре. К сожалению, это сущностное духовное учение не является частью современной западной духовности, хотя, например, оно известно мамос¹ коги из Сьерра-Невады, для которых внутреннее «Сердце Мира» также имеет конкретное физическое местоположение — их священную гору. В своих молитвах и символических подношениях они работают с Алуной, духовной силой или разумом, стоящим за природой, чтобы поддерживать мир в равновесии.

Как только мы восстановим связь с этой традицией, мы сможем распознать прямую связь между индивидуальным сердцем и сердцем мира и начать нести духовную ответственность не только за наш собственный индивидуальный путь, но и за духовное благополучие мира и наше общее совместное путешествие. Хотя мы начинаем понимать некоторые из моделей взаимосвязи, существующие в природном мире, то, как он является одной живой взаимозависимой сетью жизни, мы ещё не приняли как более глубокое понимание духовного измерения творения и самой Земли, хотя это было центральным знанием многих коренных народов². Однако наше западное, рациональное сознание сосредоточено почти исключительно на осязаемом физическом мире, хотя физика элементарных частиц показала, что он представляет собой паттерны взаимосвязанных энергий, как шаманы давно понимали.

Как также показывает физика элементарных частиц, само сознание оказывает динамическое влияние в нашем взаимодействии с энергией и материей. Когда мы сознательно признаём простой факт, что наша духовная практика — свет и любовь, которые она вызывает, — не только для нас самих, но принадлежит целому, духовному благополучию и эволюции Земли, мы вступаем в это более обширное измерение духовной практики. Мы начинаем нести духовную ответственность за благополучие Земли и, как коги, можем работать над поддержанием мира в равновесии.

Сердце — наш центральный орган духовного осознания, наиболее непосредственно получающий доступ к нашему высшему сознанию и его энергии любви и света. В Катха-упанишаде наше Высшее Я, или атман, описывается как «тот Человек в сердце… творец прошлого и будущего». Через наше собственное сердце мы можем напрямую относиться к сердцу мира, молиться за него в час нужды Земли. Вот почему я разработал простую практику помещения Земли в своё сердце и подношения её Богу как молитвы, как способа привнести свет и любовь, исцеление и трансформацию непосредственно в сокровенную сущность творения. В настоящее время Земля страдает от нашего насилия и осквернения, и она нуждается в нашей любви, заботе и внимании. Это подношение можно осуществить внешне в простых действиях, таких как ходьба священным образом (по словам Тхить Нят Ханя, «Ходи так, будто целуешь Землю ногами»), приготовление пищи или садоводство с любовью и осознанностью.

Но это также может быть прямым актом молитвы. Нашим собственным сердцем мы можем молиться за Землю, так же как мы молимся за другого человека, за больного родственника или друга. Сначала помогает признать, что Она не «неодушевлённая материя», а живое существо, давшее нам жизнь, и открыть своё сердце Её страданию: физическому страданию, которое мы видим в вымирающих видах и загрязнённых водах, более глубокому страданию нашего коллективного пренебрежения к Её душе и священной природе. И затем из этой глубины чувства и глубокой любви к Земле я помещаю всю Землю в своё сердце и подношу Её Богу, Творцу, моему собственному Возлюбленному. Это простой и мощный способ вспоминать Землю в моих молитвах, подношение любви.

ЛБ: Вы говорите, что человеческая душа имеет естественную тоску по Богу. Не могли бы вы объяснить нам суфийскую концепцию «сердца сердец» и то, как она связана с тоской человеческой души?

ЛВЛ: Любовь выражает себя как мужское и женское качество. Мужская сторона любви — «Я люблю тебя». Женская сторона любви — «Я жду тебя. Я тоскую по тебе». Суфии говорят, что именно эта тоска ведёт нас наиболее прямо обратно к Богу. Почему? Потому что в глубинах каждого из нас, в нашей душе, есть тоска воссоединиться, пережить единство, которое является нашей истинной природой. Руми, великий суфийский поэт, начинает свою самую знаменитую поэму, Маснави, с крика тростника, оторванного от тростниковой заросли, тоскующего по возвращению к Источнику. Святой Августин называл это «божественной неудовлетворённостью».

Большинство людей проецируют это чувство, эту тоску по любви и единству, на другого человека. Но мистик, тот, кто влечётся глубоко внутрь сердца, обнаруживает фундаментальную истину. Снова цитируя Руми:

В ту минуту, когда я услышал свою первую историю любви,

я начал искать тебя, не зная,

как слеп был.

Влюблённые не встречаются в конце концов где-то,

они друг в друге всё время.

Глубоко в сердце каждого из нас, в месте, которое суфии называют «сердцем сердец», присутствует эта тайна любви и единства. Суфийский странник страдает от боли тоски, которая влечёт его к огню любви, сжигающему все следы разделения, открывая истину, что мы всегда едины с Богом, любящий и Возлюбленный всегда соединены в любви. Суфии известны как «люди тайны», потому что они обнаружили и живут этой божественной тайной.

ЛБ: В некоторых других интервью вы упоминали три путешествия в суфизме, не могли бы вы объяснить, что это такое?

ЛВЛ: Суфии говорят, что есть три путешествия: путешествие от Бога, путешествие к Богу и путешествие в Боге. Путешествие от Бога — это путешествие забвения, когда мы растём и забываем свою божественную природу. Как пронзительно писал американский поэт Э. Э. Каммингс:

и по мере того как росли, они забывали

осень зима весна лето

Маленькие дети часто остаются осознающими божественный мир вокруг них, пока, окружённые взрослыми, которые забыли, они тоже не забывают. Школа, соревнование и внешние требования жизни ведут нас по пути всё дальше и дальше от воспоминания о том, откуда мы пришли, от нашей души и света Божественного. Мы всё больше и больше погружаемся в «десять тысяч вещей» этого мира, думая, что эта внешняя реальность — всё, что существует. Пока однажды, в момент благодати, мы не пробуждаемся, не вспоминаем свою божественную природу. Это может быть через красоту природы, звёздное небо, разбитое сердце или встречу с духовным учителем. Но это всегда момент, который дан, акт благодати. Раннюю суфийскую святую Рабию однажды спросили: «Если я отвернусь от мира и обращусь к Богу, обратится ли Он ко мне?» И она ответила: «Нет, никогда. Сначала Он должен взглянуть на тебя, и тогда ты сможешь обратиться к Нему».

Как я упоминал, для меня это было чтение дзэнского коана, которое пробудило меня от серого мира моего среднего класса. Это было неожиданное, необъяснимое чудо, открывшее дверь к свету и смеху. Затем начинается духовный поиск, поиск учителя или пути, который поведёт нас домой.

К сожалению, многие, кто пробуждается на мгновение, видит свет или любовь вокруг себя, затем возвращаются в мир забвения и никогда не совершают путешествие. Двери этого мира так легко закрываются; его отвлечения так многочисленны. Некоторые люди даже создают иллюзию духовного пути, наполненную образами того, чего они хотят, а не какой-либо более глубокой истиной, свободной от «я».

Жить светом сердца нелегко. Мистическая жизнь — величайшее приключение любви, но также и самое требовательное путешествие, в котором мы должны встретиться лицом к лицу со своей тьмой, даже когда нас влечёт к свету. По словам Руми, это:

Не для хрупких, легко ломающихся людей из стекла.

Душа здесь испытывается чистым ужасом,

Как сито просеивает и отделяет

Подлинное от подделки.

Но через решимость, преданность, любовь, тоску и чувство юмора те, кто продолжают, берутся любовью обратно к любви. В суфийской традиции их проводят через покои сердца, эзотерические тайны нашей человеческой и божественной природы, пока в сердце сердец они не обнаружат своё сущностное состояние божественного единства. Здесь начинается путешествие в Боге, когда наша индивидуальная самость медленно растворяется всё глубже и глубже в состояниях единства, и Возлюбленный раскрывает в сердце любящего интимную нежность любви, состояния экстаза и блаженства. Мало что можно сказать об этих поздних стадиях путешествия, потому что шаги, приведшие нас к берегу океана любви, теряются, так же как любящий всё больше и больше теряется в любви. Это «тёмная тишина, в которой все влюблённые теряют себя».

ЛБ: Т. С. Элиот сказал: «Мы не прекратим исследование, и конец всех наших исследований будет в том, чтобы прибыть туда, откуда мы начали, и узнать это место впервые». Меняется ли качество, интенсивность тоски по Богу со временем или обстоятельствами, и можно ли её дифференцировать в соответствии с различными жизненными этапами или фазами жизни?

ЛВЛ: Тоска сердца, ностальгия души, часто то, с чего начинается наш путь. Эта изначальная печаль отвращает нас от желаний чувств и мира эго, часто делая внешние переживания и влечения безвкусными, без ценности. Мы плачем и плачем, зная только отсутствие нашего Возлюбленного. Моя учительница вернулась из Индии с синим носовым платком, который был выбелен слезами, которые она выплакала. Мы не знаем ничего, кроме глубин нашей тоски и сердечной боли.

Но затем, поначалу незаметно, что-то меняется. Что-то присутствует в сердце, чего не было раньше. Есть сладость, чувство присутствия. Вначале эти нежные моменты мимолётны, и нас отбрасывает обратно в состояния покинутости, тоски, наши слёзы текут снова. Но по мере того, как проходят месяцы и годы, чистой боли становится меньше, тоска превращается в любовь. Да, тоска часто может оставаться, но также становится известна близость. Наш Возлюбленный не покинул нас, не предал нас. Тот, кого мы любим, жив внутри нас.

Состояния любви меняются, тайны пути раскрываются. Тоска может вернуться, непрошеная, неожиданная. Но как только мы вкусили истину божественного присутствия, как только мы знаем, как сильно мы любимы, что-то фундаментально сдвигается, даже клетки нашего тела изменяются, когда любовь становится всё более и более постоянной. Затем однажды, неожиданно, мы понимаем, что пришли Домой, обратно туда, где принадлежим. Да, это всегда то же место, откуда мы начали — единство, к которому мы истинно принадлежим. Но теперь мы знаем это. Мы заплатили цену разделения и можем покоиться в единстве. Наш Возлюбленный всегда с нами.

ЛБ: Какую роль играет эго на пути обратно к Богу, и почему важно иметь эго?

ЛВЛ: Эго и ум необходимы, чтобы жить в этом мире, и всё же они — два величайших препятствия на мистическом пути. Ум с его постоянной болтовнёй и повторяющимися паттернами мысли отрезает нас от прямого опыта высших уровней реальности. Эго — с его иллюзорным чувством отдельной самости и всеми его паттернами идентичности — изолирует нас от переживания нашей божественной природы, нашего единства с Богом. По словам раннего суфия: «Между тобой и мной остаётся „это я“. О Боже, через Твою милость, убери „это я“ между нами обоими».

Большая часть работы на пути обратно к Богу — освободить себя от ограничений эго. В суфизме это описывается как процесс фана, уничтожения, который ведёт к бака, пребыванию в Боге.

Мой первый опыт, когда я встретил свою учительницу, — становление пылинкой на полу — был предвестием этого процесса, этой утраты себя. Поначалу эго борется с любой потерей контроля, и это болезненный процесс. Но постепенно мы учимся отдавать себя, наше желание контроля. И в этих поздних стадиях, когда эго растворяется в большей силе божественной любви, это большое облегчение — потерять это ограниченное чувство себя и пережить более обширное измерение нашей божественной природы.

Эти переживания происходят главным образом в медитации или молитве, где человек оставляет ум и эго позади и пробуждается к совершенно иному измерению — состояниям, которые поначалу могут быть очень запутанными и ошеломляющими. Но затем нужно вернуться к «реальности» внешнего мира, для чего нужны ум и эго. Иначе слишком трудно функционировать в повседневной жизни. Вот почему суфия часто называют «солдатом двух миров»: мы живём во внешнем мире, будучи внутренне всё более и более глубоко погружёнными в бесформенную реальность света и любви.

ЛБ: В ваших учениях вы говорите, что «мы принадлежим Богу», что «Бог — всё» и «нет ничего, что не было бы Богом». И всё же мы живём в мире, погружённом в страдание и боль. Как можно найти покой среди всего этого страдания и в то же время совместить это с идеей, что Бог есть любовь?

ЛВЛ: Это один из самых трудных вопросов: весь опыт человеческого страдания в связи с нашей божественной природой и единством Бога. Буддизм учит освобождению от страдания, тогда как для христианина страдание — часть духовного пути: страдание есть хождение со Христом, оно искупительно и преобразующе. Для суфийского мистика величайшее страдание — тоска сердца, опыт чувства отделённости от Бога, любящего от Возлюбленного. Это огонь любви, который сжигает нас, и вот почему суфий восклицает: «Дайте мне боль любви, боль любви, и я заплачу любую цену, которую вы попросите». Любящий знает, что эта боль наиболее прямо вернёт его к Богу.

Для некоторых страдание — путь роста и обучения, как на личном уровне, так и на уровне души. Тогда как для других оно просто приносит гнев и изоляцию, травму и горе. К сожалению, оно запросто усиливает паттерны и удерживает человека в цикле страдания: мы знаем, как насилие и жестокость часто порождают ещё больше насилия и жестокости. И трагически мы видим беженцев, спасающихся от войны или пыток, только чтобы столкнуться с колючей проволокой и враждебностью. Но является ли страдание частью тьмы и тюрьмы этого мира, проходом искупления или огнём трансформации — оно центрально для нашего человеческого опыта.

Но для того, кто вкусил истину единства любви, оно не отделено, оно не иное, чем Бог. По мере углубления в медитацию человек пробуждается к реальности любви, которая объемлет всё в творении, даже крик ребёнка, пытки заключённого, горе утраты. Один из порталов мистического путешествия — оставить позади определённое ограниченное понимание Божественного, наше желание видеть Бога через наше чувство того, что хорошо и что плохо, и войти в это более обширное измерение, которое за пределами этих противоположностей, в котором человеческое страдание также проникнуто божественной любовью. Вам даже может быть дан проблеск того, как сильно мы любимы и поддерживаемы, особенно когда мы страдаем. Это портал к настоящему состраданию.

Без осуждения человек глубоко чувствует страдание других и также способен распознать свет в этой человеческой тьме и преобразующую силу любви, которую можно найти внутри кажущейся трагедии. И это также ведёт человека к молитве за тех, кто страдает, чтобы им были даны свет и любовь, благодать, в которой они нуждаются в своём отчаянии и тьме. Это образ Бодхисаттвы, чьё качество бесконечного сострадания центрально для всех актов духовного служения. Это также присутствует в словах и делах Матери Терезы, которая, когда её спросили, как она может заботиться о столь многих, ответила: «Я забочусь только об Одном».

ЛБ: Как человек (искатель) может развить качество сердца без осуждения?

ЛВЛ: Осуждение принадлежит уму и эго с их паттернами разделения. По мере углубления в сердце человек переживает реальность, где нет осуждения, только всеобъемлющее принятие божественной любви. Это отражается, когда человек впервые приходит к учителю и принимается безусловно как есть, часто впервые в жизни. Истинная любовь по своей природе безусловна, и принятие — одно из качеств, которые человек развивает на пути. Также, когда человек встречается лицом к лицу со своей собственной тьмой и человеческими недостатками, он понимает, что не имеет права судить другого.

ЛБ: Вы сказали, что путешествие через Бога есть единство; это быть со всеми как Одно. Дзэнская концепция «свидетельствования» — принимать и радость, и печаль; быть единым со страданием, с которым мы можем столкнуться, без осуждения. Делая так, мы активно способствуем исцелению ситуации. Как мистический путь суфизма интерпретирует практику свидетельствования?

ЛВЛ: Существует важная суфийская практика свидетельствования — просто наблюдать без осуждения. Это принадлежит духовной традиции наблюдения и свидетельствования: события во внутреннем и внешнем мирах должны быть засвидетельствованы. Через наблюдение и свидетельствование человек привносит определённый свет, свет своего высшего сознания, в ситуацию. Это, как вы говорите, может способствовать исцелению ситуации, а также остановить определённую тьму от дальнейшего вторжения.

Поначалу вы учитесь наблюдать себя, вы становитесь осознающими себя просто через свидетельствование. Вы наблюдаете свои реакции; вы наблюдаете паттерны, по которым живёте. Вы не пытаетесь их изменить, потому что слишком часто, когда вы пытаетесь изменить паттерны, вы используете ту же установку сознания, которая их создала: тогда вы просто создаёте вариацию, а не реальное изменение. Это на самом деле очень важный шаг на духовном пути — не хотеть ничего, не пытаться изменить, но просто быть осознанным. Это постепенно создаёт качество сознания, или осознанности, отдельное от эго и его паттернов, желаний и страхов — подобно буддийской практике осознанности — и является началом привнесения сознания Я в вашу жизнь. Затем вы учитесь использовать этот свет сознания в служении жизни в целом. Мы наблюдаем себя, и мы наблюдаем мир. Ничто не отделено, всё взаимосвязано.

Суфиев иногда называют «братством странников, которые следят за миром и ради мира». Я чувствую, что есть жизненная необходимость свидетельствовать то, что происходит в мире в это время. Мы живём во время фундаментальных изменений, в период растущей разобщённости, трайбализма, изоляционизма, когда глобальное сознание единства борется за рождение. И мы также участвуем в катастрофической эксплуатации и разрушении экосистемы Земли, хрупкой сети жизни, которая поддерживает нас всех. Я назвал одну из своих книг «Затемнение света: Свидетельствование конца эпохи», чтобы отразить эту работу свидетельствования.

Может быть очень больно наблюдать в полном сознании то, что происходит с Землёй в это время, с живым существом, которое даёт жизнь всем нам с бесконечной щедростью. Как наша потребительская материалистическая культура убивает Её виды, опустошает Её красоту и чудо. Буддийская учительница Джоанна Мейси говорит о чувстве горя от этого опыта и о том, как это горе может раскрыть наши сердца, чтобы почувствовать любовь, необходимую для исцеления Земли. Я также был вынужден свидетельствовать последствия наших действий и отношения во внутренних мирах, то, что я назвал утратой света священного. Есть духовное учение, что то, что происходит во внешнем мире, отражается во внутреннем мире души и в мировой душе. Забывание нашей культурой священной природы творения и её продолжающиеся паттерны эксплуатации и жадности создают внутреннюю пустошь, столь же опустошительную, как внешний экоцид, более трагичную, потому что это внутреннее затемнение не распознаётся, не замечается.

ЛБ: Продолжая предыдущий вопрос, считаете ли вы, что практика «свидетельствования» является частью нашей «духовной ответственности» как человеческих существ, и представляет ли она, по вашему мнению, элементы духовного активизма?

ЛВЛ: Я верю, что у нас есть духовная ответственность, особенно в это время, когда свет и любовь нашего духовного Я отчаянно нужны, чтобы помочь исцелить и преобразовать мир. По словам Тхить Нят Ханя: «Настоящие изменения произойдут только тогда, когда мы влюбимся в нашу планету».

Духовный активизм — это формирующееся течение, которое призывает к духовному ответу на наш нынешний глобальный кризис, на нашу саморазрушительную идентификацию со старой историей разделения вместо принятия живой истории взаимозависимой целостности жизни. Да, нам отчаянно нужно сократить выбросы углерода и пестициды, прекратить превращение тропических лесов в ранчо или плантации пальмового масла. Но есть также призыв воссоединиться со священным внутри творения, с духовной жизненной силой планеты. Иначе мы просто продолжим тот же односторонний разговор, который вызвал это опустошение. Нам нужно работать вместе с Землёй, включить Её чудо и мудрость. И для этой работы нужны и наши сердца, и наши руки.

ЛБ: О преобразующем экологическом кризисе, с которым мы сталкиваемся и, очевидно, потерпели неудачу как естественные хранители этой планеты, у меня два вопроса к вам: Как мы можем вернуть себе роль законных хранителей планеты, как индивидуально, так и как раса?

ЛВЛ: Во-первых, есть изначальная необходимость признать, что мы не отделены от Земли. То, что мы отделены от Земли — что она просто неодушевлённая материя, ресурс, которым нужно овладеть и эксплуатировать, — это болезненно разрушительная история последней эпохи. Мы часть живого существа Земли, взаимобытие со всем творением. Мы взаимосвязаны с каждой пчелой, каждой бабочкой, каждой каплей росы на паутине ранним утром. И духовно наша душа — часть души мира, наш свет — часть света мира. Только из этого места единства мы можем ответить на наше нынешнее затруднение, не порождая те же паттерны, динамику разделения, которая создала эту ситуацию. Земля — не проблема, которую нужно решить, а живое существо в бедствии, и нам нужно воссоединиться и научиться слушать Её.

Земля продолжится. Мы сейчас переживаем шестое массовое вымирание видов в Её истории. Наше общее будущее неопределённо: сохраним ли мы наше древнее обещание свидетельствовать Её чудо и красоту, чтить Её священные пути; или продолжим наш нынешний путь, спотыкаясь через всё более бездушную пустошь, пока уровень моря не поднимется, воздух не станет слишком токсичным, океаны слишком кислыми, а наши души слишком опустошёнными. Настоящий вопрос в том, можем ли мы отложить нашу зависимость от потребительства, наш ложный миф о непрерывном экономическом росте и вернуться к месту простоты, которое чтит всю жизнь, которое помнит Изначальные Инструкции, данные Первым Народам: как ладить со всем творением. Только тогда мы сможем найти способ искупить то, что мы осквернили, вернуть мир в равновесие и войти в общее будущее, которое ждёт.

ЛБ: Как суфизм видит роль божественной женственности в танце творения? Как восстановление баланса священной женственности может повлиять на мистические трансформации сердца?

ЛВЛ: Вокруг нас, во всех цветах, звуках, ароматах и текстурах жизни мы переживаем танец божественной женственности. Она выходит нам навстречу столь многими способами, и часть трагедии нашего времени — то, как мы забыли Её священную природу. Мы больше не распознаём Её присутствие в нашей повседневной жизни.

Для суфия есть два аспекта Божественного: трансцендентный, мужской аспект; и имманентный, женский танец творения. Для любящего Возлюбленный — и неименуемое, непознаваемое «за пределами запредельного»; и также проявленное в мире вокруг нас, в каждом прикосновении, вкусе, форме и звуке. В этом мире множественности Возлюбленный раскрывает Себя: «Я был скрытым сокровищем и возжелал быть познанным, поэтому Я создал мир». С каждым вдохом мы возвращаемся к источнику, к сокровенной сущности; и с каждым выдохом мы возвращаемся в мир, в его красоте и печалях, где Возлюбленный принимает форму и танцует вокруг нас. Работа мистика — распознать лик Возлюбленного в чуде вокруг нас: «Куда бы вы ни обратились, там лик Бога».

В наше время есть насущная необходимость вспомнить священную природу этого женского танца творения. Слишком долго наши монотеистические религии изгоняли Божественное на небеса, оставляя этот мир опустошённым от божественного присутствия. Мы больше не распознаём имманентность Божественного в ритуалах нашей повседневной жизни, в нашей готовке или наших любовных ласках. Нам нужно вернуть священную женственность в жизнь, потому что Она — матрица творения, и без Её присутствия ничто новое не может родиться.

ЛБ: Каковы духовные предписания суфизма, касающиеся искусства умирания?

ЛВЛ: Смерть — друг мистика. В наших молитвах и практике мы стремимся «умереть прежде, чем умрём», оставить позади наши физические, эмоциональные и ментальные тела и напрямую пережить, хотя бы на мгновение, ясный свет нашего божественного Я, блаженство, покой или бесконечную любовь нашей истинной природы. Большинство людей переживают своё божественное Я только после физической смерти. Это свет в конце туннеля в околосмертных переживаниях, наша душа ждёт, чтобы мы перешли. Но мистик жаждет этого опыта, пока ещё присутствует в этом мире. Я помню, как сидел, молясь, у больничной кровати подруги. Внезапно она открыла глаза, полные яркого света, и улыбнулась лучезарной улыбкой. Тогда я понял, что она готова отправиться Домой.

Мистический путь — непрерывная подготовка к смерти; мы умираем для нашего эго, чтобы родиться для нашего истинного Я. Снова и снова мы умираем для наших ограничений, паттернов и стеснений, которые нас окружают. Мы также готовимся к нашему окончательному уходу, чтобы мы могли войти в свет с «чистыми руками и ясными глазами». Мы стремимся оставить позади хватку желаний или бремя каких-либо обид или других незавершённых дел. Прожив полно, мы полностью отдаёмся свету. Я часто говорю, что когда мы приходим к этому месту, мы должны быть способны сказать: «Я жил, и я любил». Смерть — наш друг, проход, который завершает эту жизнь.